Психологический центр Лилии Захарияш «Мастерство жизни»

Психологические курсы

Психологическое    консультирование

Развивающие    тренинги

Бизнес-тренинги

Женский клуб

Статьи

Подсудимый Гренуй...

Подсудимый Гренуй...

В бывшей камере пыток, а ныне невзрачной пыльной комнатушке для сбора важной следственной информации находятся двое. Вполне осязаемый священнослужитель и еще кто-то, кого сразу-то и не различишь на фоне серой с засохшей кровью стене. Видно лишь то, что этот кто-то в недешевых с драгоценными камнями наручниках и с бельевой прищепкой на носу, каких ни счесть в любой квартире. Сидят, почему-то молча, около пяти с половиной часов. Все это очень странно. Очень странно.

- Я пытаюсь понять... - нарушает тихое молчание служитель.
- Вы не пытайтесь. Вы понимайте. - Смиренно отвечает «кто-то».

Через час с лишним.
- Зачем вам прищепка?
- А зачем мне наручники?

Еще через час.
- Сегодня время у нас вышло... мне жаль...
- Я знаю. Не утруждайтесь в оправдании своем. Этого совсем не требуется.

Через какой-то не очень долгий срок в той же самой тесной комнатушке находятся все те же двое.
- Вы здесь, Гренуй? - Решил не затягивать служитель.
- Возможно и да. Частично - по-вашему.
- Я рад этому.
- Я знаю.
- Эти наручники сейчас никак нельзя снять. Они...
- Я знаю. Не утруждайтесь падре. Это хорошие элитные наручники.
- Но, прищепка...
- Прищепка пока нужна,... она нужна чтобы преждевременно не возникла непрошеная связь с вашим миром… он очень вон… плохо пахнет,  нет, местами он очень соблазнительно, но пока еще требуется тщательное прищепочное предохранение.
- Хорошо. Я понимаю. Но мы можем обсудить...
- Меня должны были просто оставить на помойке. Утилизировать. Никто не имел права меня судить. Извините, что перебил Вас.
- Да. Продолжайте.
- Вы. Вернее, они судили,... судите рыбу. Такой суд бессмыслен. Постарайтесь в это вникнуть.
- Рыбы не говорят. Рыбы молчат, Гренуй.
- Хотите помолчать?
- Нет. Я не о том.
- Вы - люди, зря полагаетесь на слова. Язык неспособен выразить...э, э… он слаб, лжив. Я долго не мог говорить, если вы помните. Ни единого слова. Слова – это, скорее, способ сокрыть.
- Но, люди общаются...
- Люди не общаются.
- Люди разговаривают и,... но откуда вы знаете, если вы... рыба?
- От того, что долго наблюдал за вами, находясь вне вашей системы. У вас это именуется – объективный взгляд.
- Вы хотите сказать, что вы были непредвзяты в своих... э...
- Не стесняйтесь заявлять прямо, падре. Язык именно для этого создан. Он для заявлений, что вовсе не есть общение. Подтверждаете?
- Воздержусь. Я хотел сказать, что вы хотели сказать, что вы были непредвзяты в своих суждениях?
- Как можно быть не предвзятым в своих суждениях? Когда я собирал материал, я не просто убивал. Я насыщался, ел - по-вашему. Уловите, пожалуйста, это - я питался, насыщался, удовлетворял голод. Смотрите сколько глаголов для одного и того же. Ведь все едят. Вы же едите?! Что вы предпочитаете кушать? Рыбу любите?
- Да. Люблю рыбу.
- Значит. Вы могли бы полюбить,... съесть меня?
- Так. Секунду. Что вы имеете в виду, Гренуй?
- Я сделал очень внятное заявление. Не уклоняйтесь падре.
- Я пока не знаю что ответить.
- Продукт ведь должен быть свежим? Это ведь важное условие верного питания?
- Я не понимаю к чему вы...
- Я знаю. Я вне вашей системы. На мой взгляд – более тухлой, чем та куча рыбы, в которой Я…. У меня нет ни собственного, ни общего запаха, постарайтесь понять это, и остальное откроется само. Сердце крысы меньше, а сердце быка больше. Но пахнут они одинаково - кровью. Для меня это так.
- Я и это не совсем...
- Я знаю. Но, надо стараться. Вы же взялись за куш по пониманию душ?- Гренуй хохочет над своим каламбуром около полутора часа в присутствии тихого служителя. - Прошу вас не дуться на меня, - отдышавшись, перестал хохотать Гренуй, - в последнее время я приобрел немного, на мой взгляд, неплохого качества - чувства вашего юмора, хотя все больше, эдакового знаете ли, каламбурного саркастического ехидного свойства... ну да ладно. Не дуетесь?
- Та... другая,… Ваша система...
- Это значит не Быть. – перебил Гренуй, - не быть с вами. Конфуз случился, ошибочка вышла, я лишь результат того, что вы зовете половым актом, и не более того. Я не был внесен в ваши «списки» ни до, ни после своего, якобы, рождения. Постарайтесь внимательно внюхаться в то, что я сейчас заявляю, довертись своему носу наконец-то. Включайте же Вы, наконец, свою чуйку? Она ведь есть и у Вас. Я уверен. Первый, последний и основной запах в моей жизни это запах безразличья. Запах Ничто. Если честно, то это, на самом деле, – отсутствие какого-либо запаха вовсе. Но я вам так скажу: безразличье – это лишь с одной стороны - несуществование, неприсутствие, с другой же – это честная нейтральность… и беспристрастность. Да! Беспристрастность! Мне, кстати, таковым и видится наш создатель! Как вы думаете? Беспристрастный? Нет? И даже – равнодушный? Безразличный? Вот видите - у нас с вами разные в своем корне религии.

 

- И есть только один ингредиент, - продолжал Гренуй, - который мог бы попробовать нейтрализовать этот нейтральный запах. Притупить что ли как то его, - хотя бы на время, или приглушить? а возможно и соблазнить, усомнить меня в существовании такой религии безразличия, хотя, откуда мне знать? а куда делась эта… моя создательница? Вы что-нибудь…?
- Вы спрашиваете о вашей маме...
- Тихо! - Гренуй полтора часа пристально и с угрозой смотрит в глаза служителю. Тот не моргая, надо отдать должное его мужеству, держит этот взгляд.
- Этот запах,... ее запах,... – заговорил первый Гренуй, - или ее молока, откуда мне знать?, он очень концентрированный, это единственное, что мне не удалось расщепить в вашем мире. Ладно, объясните, что есть мама?
- У вас она была. У всех...

 

Гренуй сутки смотрит в пол и что-то тихо бормочет. Было несколько неудачных попыток заговорить с его стороны. Но все тщетно. Служитель терпеливо ждал.
- Мама? Та женщина? - преодолел себя Гренуй. - Послушайте, если как вы настаиваете, у меня тоже была мама, как и у всех, то куда она подевалась?

- Она умерла при родах, - честно соврал служитель, - такое бывает.
- Умерла? Это как-то связано с эшафотом? Это как у меня? Она тоже была лишена привилегии милостивого удушенья?
- Нет. Нет. Не совсем. Она – ваша матушка... много и тяжело работала. Все дни недели. Она была торговкой. И в тот день, когда вы родились,... она, вдруг, плохо себя почувствовала, слегла и... она умерла. Мне жаль. С вами на руках. Я все это видел.
- Вот как. А знаете что? Мне всегда было как-то, не знаю как, известно, что есть только один стоящий запах - запах рождения, он же запах смерти, он же запах одиночества, он же запах женского низа. Средь стольких, разных, всяких отвратных запахов этого вашего мира есть что-то…. Вы знает, что страх издает ужасную вонь безысходности и нижайшего гнусного лицемерия. Ложь попахивает освежителем воздуха. Самый приторно сладкий запах - запах ненависти. Ярость пахнет льдом и ночью. Гнев, наоборот, огнем и жарким днем. Надежда пахнет чистым горизонтом и бубнящимися просьбами, молитвами. Ее много в больших городах. Воля – терпким потом загнанных в угол. Вера. Вера - странный аромат, очень сложный, смесь слабости, безысходности с примесями желания и радости. Боль же ничем не пахнет. Боль - это перерыв. Можно передохнуть. Я не боюсь боли, потому что она меня боится. Она меня, почему-то, обходит стороной. Никогда, ничего не болело, даже не ныло в вашем понимании этого ощущения. У вас вода из глаз течет, прекратите ее испускать, я не переношу этот резкий запах. Он отдает человеческой сутью даже сквозь прищепку. Простите, падре, но у меня все-таки есть один вопрос, интимный, от как бы, мужчины к мужчине. Что такого в этой дырочке заманчивого, и почему от нее пахнет смертью? - Шепотом и пригнувшись, чтобы вроде как не услышали другие, спросил Гренуй.


- Это очень сложный вопрос, – замешкал служитель, - он Теологический и Экзистенциальный.
- Вот, я и говорю - вопрос у меня есть. Вы ответьте, так как посчитаете нужным. Экзистенциально, если хотите.
- Так. Ладно. Действительно. Это – правда. У женщин есть... то, чего нет у нас, у мужчин,...
- И тех, кто вне системы.
- Что? Да. Пусть так. Воспроизводство потомства в большей степени ложиться на плечи женщин. Так заведено самой природой. У меня, по правде сказать, очень слабое обоняние, да и нос практически всегда заложен,... но, я, пожалуй, соглашусь. По идее Мать - это сила, это природа и всепрощение, это Эдем... и, возможно, даже, уютная могила. Святыня. Мекка, к которой стремится каждый, дабы заполучить обратно то, что было утеряно когда-то - единство с ней. В нем, в этом единстве, нам всем кажется, припрятан рай - бытие без тревог, боли, стыда, вины и т.д. и т.д. И стремятся к нему,… я имею в виду к ней, не только мужчины, но и женщины.
- И те, кто вне системы.
- Да, конечно. Я это подразумевал! - падре завелся. - Что там? – показал он рукой куда-то на кровавую стену, - может там рай? Может там вечный свет и сеяние истины? Может там спасение? Влечение к нему имеет воистину мистическую силу...
- Ну, пошло. «Мистическую силу». Только этого мне не хватало. Падре вы можете сделать так, чтоб мои зрачки расширились?
- Я могу и помолчать,... - обиделся прерванный падре, но он тут же спохватился от пришедшей ему в голову мысли о страдательных чувствах его собеседника, - вы наверное, очень одиноки? сразу после... жестокого отторжения...
- Так, как я молчать вы не сможете. Это к Вашему общему сведению. А, то что вы называете отторжением произошло еще в животе «под сердцем», после того как мать, назовем это так, дала мне «под зад ногой» еще в своих мыслях. После этого я потерял человеческий запах - запах близости, родственности вам. Случилась драма, трагедия моей жизни, и все такое... вы это ожидали услышать? Не было никакого отторжения, и «под зад ногой» не было, потому что не было кому ногой, не было и «зада» и не было никаких материнских мыслей. Я не терял вашего аромата, так как никогда его и не имел. Будучи бесчеловечным, будучи рыбой, я заявляю: Я не был одинок, потому что, я не знал близости. Для того чтобы стать одиноким, надо как минимум отсоединиться, отойти куда-то от кого-то, покинуть что-то. Расстаться надо. В моем же случае, та женщина просто сходила мной в выгребную яму. Облегчилась. Мне только одно не понятно, если она облегчилась, то почему она умерла? От облегчения что ли? - После полуторачасового смеха вызванного собственным остроумием, Гренуй, уже почти весь проявившийся запевает старую блатную бургундскую песню.

На том краю, где жилистые боги
Стирают смертным красное белье
Растет сынок, он видимо в фаворе...
Ему прелестным кажется жулье

 

- Может, теперь стоит постараться забыть это... - пытается сделать важное предложение падре.
- И здесь Вы мимо. Как можно забыть пустое место? Как можно забыть то, чего не было? Ведь Я пытался. Когда был в пещере. Там, поверьте, было очень уютно. Очень. «Утроба» согретая собственным теплом. Почти как настоящая. Очень не хотелось ее покидать. Мне подвернулось место, лишенное запаха,  и я очень не хотел его терять. Это был шанс попытаться наполнить его своим запахом, но, как известно, его нет. На беду многим. Да и на мою тоже. Да. Да. Падре. Это, как вдруг, ты зависаешь в пространстве между безграничной свободой и тесным гробом. Ты не там, не сям. Я очень надеялся раствориться в собственном существовании. Такое было бы всем на руку. Я даже позабыл на время об известных вам моих дальнейших планах.
- Вы говорите о задуманных убийствах?
- Задуманных? О нет. Я говорю о плане своего, положенного мне, рождения. Или Вы так не считаете?
- Но вы ведь лишили жизни стольких людей, это,...

- Убийцы действительно дурно пахнут. Особенно наемные. От них ужасно несет злобой. Я даже думаю, что им самим известен их парфюм, потому что, они все время недовольно морщатся. Замечали? Нет? Так, как будто, у них нет никакой возможности избавиться от собственного зловонного присутствия. От жертвы к жертве они каждый раз убивают себя, и никак не могут попасть. Представляете, как можно разнервничаться. Взбесится. Безбашенные ребята...
- Но, Гренуй, ведь я чувствую, чувствую...
- И это я знаю. Ваши чувства сильно пахнут, падре, они сильно и хорошо пахнут, приятно их осязать, но что мне делать? это не Мой запах. У меня нет, и не может быть запаха. Я тоже не мог понять, что же меня так влекло к тем девушкам. И вот каков мой ответ: - больше всего меня манил «запах» женского сердца. Не у каждой он есть. Оно тоже пахнет кровью, и все такое, но что-то еще там есть, какие-то важные тона. Больше нигде я не встречал этих оттенков. И, что очень странно, я свободно улавливал этот манящий тон лишь у немногих женщин. Очень странно. У большинства женщин сердце пахнет, в основном, завистью и ненасытностью. Ими все пропитано. И приглушить это можно только и исключительно ложью. Огромной порцией лжи, с верхом. Я допускаю, то есть – вполне возможно, и может быть. Если его вывести, то,... ну, да ладно. Меня влекло заполучить те драгоценности, которыми они владели, и то, что по праву должно было принадлежать и мне тоже, вы так не считаете?
- Почему девушки должны были умирать?
- Иначе мне нельзя было бы заполучить их эссенции, это была очень тяжелая и трудоемкая работа. Во-первых, нужно было сыскать нужные и подходящие сорта, затем составить правильный букет, не говоря о том, что не каждый экземпляр подходил, было много порченного и неспелого материала...
- Гренуй. Прошу вас.
- Я должен был как-то стабилизировать их запахи. Зафиксировать их. Запах чистого существа, аромат невинности. Наиприятнейший из ароматов, и очень, очень опасный в больших дозах. Передозировки не редкость и грозят потерей уникальных свойств. Десять тысяч роз ради одной унции эссенции. Вы представьте себе. Десять душ девственниц...
- Замолчите!
- Конденсат необходимо было охлаждать лишь свежим ветром. Тело умирать должно медленно. Таково требование искусства анфлюража, величайшего открытия человечес...
- Гренуй, закройте свой рот.
- Мне первому удалось присвоить запах любви. Я, тот, кто не имеет к роду вашему никакого отношения, первый заполучил Эссенцию любви – исконно людская надобность. От девушек же, естественно, остался бесполезный жмых.

Служитель сорвал с Гренуя прищепку.
- Нюхай сюда, первооткрыватель. Невинность это дар. Ее нельзя перехватить. Выжать. Нельзя сорвать, своровать, заполучить, купить, заслужить. Ее лишь дарят. Ты заполучил концентрат иллюзии невинности. Ты ошибся. И Вы знаете об этом.

Гренуй вдруг оказывается вне комнаты, зависшим в воздухе, за маленькой с решеткой, бойницей. Под ним шелестит ива. Он висит спиной к служителю.

- Меня нельзя не замечать. – Шипит Гренуй. - Меня нельзя не видеть. Я вам всем это заявляю. Посмотрите на меня в свете дня. Вглядитесь! Разве я не прекрасен? Я исключителен. Я особенен. Я знаю все оттенки жизни. Я эксклюзив. – Вдруг Гренуй меняет тон. - Падре... послушайте, послушайте, не пытайтесь разобраться, это ни к чему. Начнете разбираться - начнете расчленять, и нет никаких гарантий, что удастся что-то собрать. Вы понимаете, о чем я? Все равно что, хоть что-то. Мне нужен запах забвенья. Счастье - это не видеть разницы, не различать оттенков. Я знаю, что когда радуешься, надо почему-то по-детски скакать. Но, я не могу. Эссенция, которую мне удалось добыть, умилила всех, даже тех, кто никогда никого не любил. Могущество - это так скучно,... недолгие наслаждения урода. Дайте мне забвение. Дайте.
- Это невозможно.
- Я по ту сторону решетки от Вас, но кто из нас за ней? Я это то, что сформировалось в жизни, и ни где-то там, а в вашей жизни. В моем естестве нет выдумки. Только лишь животная прихоть. Я не знаю вашей ненависти - я непредвзято равнодушен. Я не помню никого. Не помню ни лиц, ни фраз, ни имён. Но я помню все дворы, все подвалы, в которых я прятался, помню деревья и заборы, котов и собак, запахи цветов и глубину луж. Я помню всё, что не говорит. Я помню саму жизнь во всей прелести ее гноения, еще с тех времен, когда и на свете никого не было. Позвольте мне немножко потревожить ваше людское самомнение. Кто-то из вас, людей, больше знает себя, кто-то меньше. Но все вы меньше всего знаете именно свой «парфюм». Ибо все, что касается себя более всего и тухленько. В другом вы видите и допускаете многое, в себе лишь желаемое почетное и почтенное, даже если вам и кажется, что вы видите в себе «массу недостатков». Я же знал о себе все и всегда, потому что не пользовался чувствами и их путеводными качествами. Я использовал нос. Мне известно, что я черствый как дубленая кожа, но, мне также известно, что именно мое естество жадно разорвали на части, чтобы присвоить мои ошметки себе, как вы это себе объясните?

 

Мне очень жаль. Действительно жаль. Намного больше жаль, чем вам, далеким от собственных зловоний. Их жизни послужили мясом – пищей моего рождения. Я любил лишь Первую, а остальные лишь – вечный ее поиск. Я слышал, что у вас есть поговорка: Первая любовь - это как молочные зубы. Должны выпасть. По-вашему, это так?
- Гренуй, вернитесь в комнату, пожалуйста
- Зачем? Беспокоитесь за барышень?

Под ивой проходила девушка, и, не замечая висящего над ней в воздухе Гренуя, беззаботно, улыбаясь каким-то своим мыслям.
- Нет! Гренуй. Нет!

- Девушка! Прошу прощенья, падре, я на секундочку оставлю вас.
- Гренуй! Не смейте. Она не подойдет.
- Да. Откуда вы знаете?.
- Абрикосово-землянично-смородиновая. Есть и корица в затылочной части.
Гренуй посмотрел на лицо служителя за решеткой.
- Прощайте, падре. Я знал, что вы... Спасибо вам. Дорогуша, - обращаясь уже к девушке, - вы любите поэзию? В частности, Гренуя?

Не плачь палач
Уймись скрипач
Настанет день
Отбросит тень
Проснись... трепач, нет, лучше - силач.
- Что вы в это время суток предпочитаете мадмуазель? Мне невероятно сильно захотелось знать это.
- Дышать свежим воздухом
- Отличный выбор. Можно с вами?
- Гренуй, Гренуй, наручники. Снимите свои наручники. Вы право - как уголовник. И причешитесь. – крикнул прилипший к решетке служитель

- Не обращайте внимания. Это мой Папаша. Он не опасен.

 Автор: Амиран Джмухадзе